Здравствуйте! Добро пожаловать на сайт русскоязычного населения Аргентины. У нас вы сможете узнать много интересной информации о Республике Аргентина, задать свои вопросы и  получить исчерпывающие ответы. Сайт предназначен для интересующихся Аргентиной туристов, будущих эмигрантов, а так же для всех, кто уже проживает в Аргентине.


MENU

Эрнесто Че Гевара (часть 5)

Пять лет спустя: в горах Боливии

Эрнесто Че Гевара прибыл в Ла-Пас под чужой фамилией самолетом из Сан-
Паулу (Бразилия), вероятно, в ноябре 1966 г. Без бороды, с залысинами, седой (результат краски), в толстых роговых очках, при галстуке, он своей внешностью никак не напоминал известного всему миру Че. Он свободно ходил по улицам боливийской столицы. У него было два уругвайских паспорта: на имя коммерсанта Рамона Бенитеса Фернандеса и на имя коммерсанта Адольфо Мена Гонсалеса.

С тех пор, как 13 лет назад Че впервые ступил на боливийскую землю, здесь особых перемен не произошло. Страной продолжали управлять продажные генералы и политиканы, горняки по-прежнему влачили жалкое существование, а крестьянские массы — в основном индейцы, не говорящие по-испански, пребывали в нищете и невежестве. Че верил, что партизанские действия коренным образом изменят политическую обстановку в стране в пользу революционных сил.

К моменту прибытия Че в Боливию в стране уже находилось большинство кубинцев — будущих участников его отряда. Не задерживаясь в Ла-Пасе, Рамон, как стал именовать себя теперь Че, направился через Кочабамбу в "Каламину”, куда прибыл 7 ноября 1966 г. В тот же вечер Че сделал первую запись в своем дневнике, который он будет вести изо дня в день на протяжении 11 месяцев, вплоть до последнего боя 8 октября следующего года.

«Сегодня начинается новый этап, — записывает Че 7 ноября 1966 г. —
Ночью прибыли на ранчо. Поездка прошла в целом хорошо. Мы с Пачунго соответствующим образом изменили свою внешность, приехали в Кочабамбу и встретились там с нужными людьми. Затем за два дня добрались сюда па двух джипах — каждый порознь».

Партизанам удалось обосноваться, можно сказать, в самом сердце
Латинской Америки. У них имелось современное оружие, техника, денежные средства. Инициатива была в их руках, теперь им не угрожало внезапное нападение и разгром. Однако в сравнении с партизанской войной 1956 — 1958 гг. на Кубе боливийский вариант выглядел не столь надежным, как могло бы показаться после первых организационных успехов. На Кубе, при всех исходных слабостях, бойцы Фиделя Кастро находились у себя дома и могли рассчитывать на помощь единомышленников и сочувствующих во всех уголках страны. В
Боливии ядро партизан составляли иностранцы — главным образом кубинцы, и возглавлял их тоже иностранец — Че. И какими бы симпатиями партизаны ни пользовались в революционных кругах, местное население могло отнестись к ним как к чужестранцам, а это значит — с недоверием и предубеждением.

Переброска продуктов, оружия и другого партизанского хозяйства из
"Каламины” в базовый лагерь была очень изматывающей: людям приходилось ежедневно переносить на себе большие тяжести. В районе базового лагеря партизаны устраивали тайники, куда прятали свое имущество. Че рассчитывал, что в нужный момент сможет посылать сюда своих людей за продовольствием, лекарствами и оружием.

30 ноября, подводя итоги месяца, Че писал: "Все получилось довольно хорошо; прибыл я без осложнений, половина людей уже па месте. Добрались также без осложнений, хотя немного запоздали. Основные люди Рикардо, несмотря ни па что, готовы примкнуть к нашему движению. Перспективы в этом отдаленном от всех центров районе, где, судя по всему, мы практически сможем оставаться столько времени, сколько сочтем необходимым, представляются хорошими. Наши планы: дождаться прибытия остальных, довести число боливийцев, по крайней мере, до 20 и приступить к действиям. Остается выяснить реакцию Монхе и как поведут себя люди Гевары”.

2 декабря прибыл Чино — Хуан Пабло Чанг Наварро, перуанский революционер, участник партизанского движения в Перу, разгромленного властями. Чино предложил передать в распоряжение Че 20 перуанцев, участвовавших в партизанском движении в Перу.

В канун Нового года, утром 31 декабря, в "Каламину” прибыл долгожданный Марио Монхе. Весь день и всю новогоднюю ночь Че вел с Монхе переговоры. Руководство Коммунистической партии Боливии, хотя и не брало на себя ответственность за организацию партизанского движения, разрешило своим членам вступать в отряд, а в публичных выступлениях ратовало за поддержку партизанского движения.

18 января Че записывает в дневнике о подозрениях относительно
Альгараньяса, судя по всему уже давно находившегося в контакте с полицией в
Камири, которая и заявилась на следующий день в "Каламину” с обыском. "В поисках „завода" наркотиков туда па джипе приехал лейтенант Фернандес и четверо полицейских, одетых в гражданское платье. Они обыскали дом, и их внимание привлекли некоторые странные для них вещи: например, горючее для наших ламп, которые мы не успели отнести в тайники. У Лоро забрали пистолет, но оставили ему „маузер" и 22-миллиметровый пистолет. Для виду они до этого отняли пистолет у Альгараньяса и показали его Лоро. После этого полицейские уехали, предварительно предупредив, что они «в курсе всех дел и с ними надо посчитаться» — так зафиксировал Че в записи от 19 января этот эпизод.

1 февраля 1967 г., оставив нескольких бойцов в "Каламине”, очищенной от компрометирующих предметов, которые были упрятаны в тайники, Че с отрядом в составе 20 человек направился в горы в тренировочный поход, рассчитанный на 25 дней. Поход должен был закалить и спаять бойцов, проверить их выдержку, дисциплину, выносливость и мужество. В походе можно было разведать местность, заложить в пути тайные склады с оружием и продовольствием, наконец, установить контакты с обитателями этих мест.
Местность, по которой продвигались партизаны, оказалась труднопроходимой, полупустынной, поросшей колючими зарослями, кишащими ядовитыми насекомыми.
Она пересекалась бурными горными речками, каменистыми грядами, обрывами, кручами. Во многих местах бойцам приходилось прокладывать себе путь сквозь чащобу при помощи мачете. Имевшиеся у них карты оказались непригодными: в них было много неточностей и несоответствий. Отряд Че пробыл в пути 48 дней вместо запланированных 25.

Шли дни. Скудный рацион, насекомые, тяжелые рюкзаки, ремни которых немилосердно впивались в тело, изодранная обувь, израненные ноги, ливни истощали бойцов, делали их раздражительными. Из-за пустяков в отряде все чаще вспыхивали стычки. Призывы Че соблюдать дисциплину не оказывали на измученных людей прежнего воздействия. Сам он с первых же дней похода чувствовал себя весьма скверно. Но Че все еще не теряет оптимизма. Прошел месяц после выхода отряда из лагеря. Съестные припасы на исходе. Бойцы едят диких птиц, конину. Все страдают расстройством желудка. Че отдает приказ возвращаться обратно в лагерь на реке Ньянкауасу. Но это не так просто.
Отряд заблудился. Голодные бойцы, нарушая приказ, начинают поедать консервы из неприкосновенного запаса. 4 марта Че записывает в дневнике: "Моральный дух у людей низок, а физическое состояние их ухудшается со дня на день. У меня на ногах отеки”. По расчетам Че, его отряд уже давно должен был вернуться на свою постоянную стоянку. Партизаны явно блуждали в ее окрестностях. 17 марта при переправе через Ньянкауасу перевернулся плот и утонул Карлос. "Он считался, — писал Че в дневнике, — до сегодняшнего дня лучшим среди боливийцев арьергарда по серьезному отношению к делу, дисциплине и энтузиазму”. Вместе с Карлосом река унесла несколько рюкзаков,
6 винтовок и почти все патроны бойцов.

19 марта отряд приблизился к базовому лагерю. Вечером партизаны встретились с поджидавшим их Негро — перуанским врачом, который сообщил Че, что с 5 марта в базовом лагере находились Добре, Таня, прибывший из Гаваны
Чино, Мойсес Гевара с группой своих людей и Пеладо — аргентинец Сиро
Роберто Бустос. Это были приятные новости. Но неприятных было больше:
"Каламина” обнаружена боливийскими властями.

Че наладил охрану лагеря, укрепил дисциплину, стал готовить людей к походу, ибо оставаться в основном лагере было небезопасно: теперь, когда о его существовании стало известно властям, он превратился в своего рода мышеловку.

23 марта была устроена первая засада, в которую попал армейский патруль. Результаты этого первого боя с войсками таковы: у противника 7 убитых, 18 человек партизаны взяли в плен, в том числе двух офицеров — майора и капитана; кроме того, партизаны захватили 16 винтовок с 2000 патронов, 3 миномета с 64 минами, 2 базуки, 3 автомата с 2 дисками к каждому, 30-миллиметровый пулемет с 2 лентами. В руках партизан оказался также план операций, согласно которому армия должна продвигаться по обе стороны реки Ньянкауасу и затем сомкнуть клещи вокруг партизанского лагеря.

25 марта состоялось собрание бойцов, на котором было решено именовать отряд Армией национального освобождения Боливии, а также распространить сводку. 27 марта эфир заполнили сообщения о сражении с партизанами в районе реки Ньянкауасу. Правительство, пытаясь "спасти лицо”, заверяло, что партизаны потеряли в бою "на одного убитого больше”, что они расстреливали раненых солдат, что солдаты взяли в плен четырех партизан, из коих двое иностранцы. Из правительственных реляций следовало, что властям хорошо известен состав отряда — дезертиры и пленный немало рассказали полиции. 1 марта 1967 г. правительственные войска перешли к наступательным действиям: подвергли пустое ранчо минометному обстрелу и бомбардировке с воздуха, а затем захватили его.

Подводя итоги за март, Че писал: "Месяц изобиловал событиями. Можно набросать следующую панораму. Сейчас проходит этап консолидации и самоочищения партизанского отряда, которое проводится беспощадно. Состав отряда растет медленно за счет некоторых бойцов, прибывших с Кубы, которые выглядят неплохо, и за счет людей Гевары, моральный уровень которых очень низок (два дезертира, один сдавшийся в плен и выболтавший все, что знал; три труса, два слабака). Сейчас начался этап борьбы, характерный точно нанесенным нами ударом, вызвавшим сенсацию, но сопровождавшийся и до и после грубыми ошибками... Начался этап контрнаступления противника, которое до сих пор характеризуется: а) тенденцией к занятию ключевых пунктов, что должно изолировать нас; б) пропагандистской компанией, которая ведется в национальных рамках и в международных масштабах; в) отсутствием до сих пор боевой активности армии; г) мобилизацией против нас крестьян. Ясно, что нам придется сниматься с места раньше, нежели я рассчитывал, и уйти отсюда, оставив группу, над которой будет постоянно нависать угроза. Кроме того, возможно, еще четыре человека предадут. Положение не очень хорошее”.

Че крайне тяготило пребывание Дебре и аргентинца Бустоса в отряде. Ни тот, ни другой в партизаны не годились, к тому же не скрывали своего желания покинуть отряд. Однако обеспечить им безопасный выход было нелегко.

Вскоре, 10 апреля, произошли еще два столкновения с правительственными войсками, закончившиеся победой партизан. Как и в первый раз, две войсковые колонны попали в партизанские засады. Результаты первого боя: 3 солдата убиты, 6 взяты в плен, включая унтер-офицера — командира колонны. Во втором бою потери противника составили: 7 убитых, 24 пленных. Итого за два боя —
10 убитых, 30 пленных, среди них майор Рубен Санчес. Победы были омрачены гибелью кубинца Рубио (капитана Хесуса Суареса Гайоля). Пленных и на этот раз отпустили.

Отряд продолжал оставаться в районе реки Ньянкауасу, не отрываясь от своих тайников. Несколько человек из бойцов отряда и гостей заболели (среди них Таня и Мойсес). В этих условиях Че принимает решение покинуть зону, оставив здесь на несколько дней лишь часть бойцов под командованием
Хоакина, всего 13 человек, в их числе 4 лишенных партизанского звания боливийцев, а также больных Алехандро и Таню. Че был вынужден пойти на этот шаг, чтобы дать возможность выбраться Дебре и Бустосу.

19 апреля партизаны задержали англичанина Георга Роса, выдававшего себя за журналиста. Рос смахивал на агента ЦРУ, во всяком случае, он уже успел поработать инструктором "Корпуса мира” в Пуэрто-Рико. Англичанина отпустили. Вместе с ним, с согласия Че, покинули отряд Дебре и Бустос. День спустя стало известно, что все трое задержаны боливийскими властями. Их арест явился серьезным ударом для Че, который записывает в дневнике:
"Дантон и Карлос стали жертвами собственной спешки, почти отчаянного желания выбраться, а также моего недостаточного сопротивления их планам.
Таким образом, прерывается связь с Кубой (Дантон), а мы потеряли разработанную нами схему борьбы в Аргентине (Карлос)”.

В мае произошли стычки с войсками, закончившиеся победой партизан.
Всевозраставшее беспокойство вызывало у Че отсутствие каких-либо следов отряда Хоакина. 16 мая Че получил шифровку из "Манилы”, лишь подтвердившую, как записал он в дневнике, полную изоляцию, в которой оказались партизаны.
Это могло означать только одно — подпольный аппарат поддержки, действовавший в Ла-Пасе, оказался парализованным.

В июне отряд Че продолжал действовать все в той же зоне между Санта-
Крусом и Камири, не отрываясь от тайников и все еще надеясь на встречу с группой Хоакина. 14 июня 1967 г., в день своего рождения, Че записывает в дневнике: "Мне исполнилось 39 лет, годы неизбежно бегут, невольно задумаешься над своим партизанским будущим. Но пока я в форме”.
Действительно, Че был тогда в своей "наилучшей” форме. Тело его было искусано насекомыми, астма вновь душила его, мучил желудок. Но воля пламенного революционера держала это слабое, уставшее тело на ногах, подавляя малейшую жалобу, малейшее проявление слабости. Разум его был ясным и трезвым, доказательством чему служат страницы дневника, где с точностью и поразительной беспристрастностью он фиксирует плюсы и минусы, действия, возможности и перспективы борьбы, знамя которой он поднял в Боливии и которое он все еще думал победоносно пронести по Латинской Америке.

В июле положение отряда ухудшилось. В одной из стычек партизаны потеряли 11 рюкзаков с медикаментами, биноклями и прочим снаряжением, а главное — с магнитофоном, на который записывались шифровки из "Манилы”. Че, с его почти постоянными приступами астмы, остался без крайне необходимых ему лекарств. В резюме за июль Че отмечал: "Продолжают действовать те же отрицательные моменты, что и в прошлом месяце. Невозможность установления контактов с Хоакином и с нашими друзьями, а также потери в личном составе..." Че решает вернуться в старый лагерь, к одному из тайников, где запрятаны противоастматические лекарства и радиостанция. Восемь человек он посылает вперед, а сам с остальными движется за ними. Он все еще надеется встретиться с группой Хоакина или, по крайней мере, узнать что-либо о ее судьбе.

Последние дни команданте

Дневник Че Гевары

7 октября

Мы спокойно отметили 11 месяцев с начала партизанской войны. В 12.30 в ущелье, где мы расположились лагерем, появилась старуха, пасшая коз. Нам пришлось задержать ее. Она не сказала ничего определенного о солдатах, повторяя, что ничего не знает, что давно не была там, правда, сообщила кое- что о дорогах. Из ее рассказа получается, что мы находимся приблизительно в
6 километрах от Игераса и от Хагуэя и километрах в 12 от Пукара. В 17.30
Инти, Анисето и Паблито ходили к старухе домой. У нее две дочери: одна – слабоумная, другая – почти карлица. Ребята дали ей 50 песо, взяв с нее обещание молчать, хотя мало надежды, что она сдержит его, несмотря на все свои клятвы. Нас 17 человек. Мы отправляемся в путь при слабом лунном свете, переход был очень утомительным. В том месте ущелья, где стояли лагерем, мы оставили много следов. Жилья поблизости нет, но везде посадки картофеля, который поливают водой из речушки. В два часа останавливаемся на привал, так как дальше идти бесполезно. Чино становится настоящей обузой в ночных переходах.

Армия передала странное сообщение о том, что в Серрано находится 250 солдат, которые должны остановить продвижение 37 окруженных партизан.
Местом, где мы якобы скрываемся, считается район между реками Асеро и Оро.
Кажется, это сообщение сделано лишь для того, чтобы отвлечь наше внимание.
Прошли 2 километра.

Мариано Родригес и Дариэль Аларкон (Бенигно)

7 октября

Идем по ущелью ночью. Дорога очень тяжелая, мы вконец измотаны. На нашем состоянии сказывается все: месяцы войны, голод, отсутствие питьевой воды и одежды, болезни, изолированность, а теперь и сознание того, что мы находимся под наблюдением "толстогубого радио”. Армия с уверенностью заявила по радио, что уничтожение нашего отряда – вопрос нескольких часов.
И вот на нашем пути возникает огромная скала, перебраться через которую можно только с немалым риском для жизни. При виде ее у нас пропало всякое желание идти дальше. Если говорить точнее, было две скалы, разделенные примерно полутораметровой расщелиной, через которую надо перепрыгнуть.
Внизу, на ее дне – озеро с ледяной водой. Фернандо смотрит на нас. Но никто не хочет первым взбираться на скалу. Мы же люди, а не кошки. Люди. Тогда он говорит, что сам заберется на скалу и перепрыгнет на другую сторону, и, сказав это, начинает карабкаться вверх. Я смотрел на него и, думал: "Вот это Фернандо, это Рамон, это Че...” Когда никто не захотел быть первым, когда не нашлось человека, который смог бы взять эту огромную и опасную преграду, это сделал Че, первый при любых обстоятельствах, требующих от человека мужества, отваги, революционной закалки. Мы готовили чай, пока
Фернандо доказывал свою решимость побеждать. И он победил. За ним последовали остальные. Перепрыгнув через расщелину, некоторые захотели передохнуть у воды.

8 октября

Несмотря на усталость, мы поднялись в 4 часа утра и отправились в путь.

Для нас, 17 партизан Армии национального освобождения, начинался день
8 октября.

У нас не было еды, а от грязной воды у всех болели животы. Но с нами был Фернандо, и мы поднялись, полные энергии и решимости идти дальше в поисках побед и свободы для Латинской Америки, за которую столько бойцов- интернационалистов пролили свою кровь.

В 6 часов утра мы подошли к месту, где сходились три ущелья. Это на северо-востоке Боливии. Тогда мы не знали, как они называются. Да и сегодня известно название только одного из них. Оно навсегда вошло в историю человечества, потому что здесь дал свой последний бой Эрнесто Гевара де ла
Серна. Это ущелье называется Юро.

Итак, мы двигались по ущелью. Я – впереди отряда, в головном охранении. За мной – Паблито. Раздалась команда остановиться, и я увидел, что 4е подходит к нам.

– Ты можешь идти в разведку?

– Конечно, могу, Фернандо,– отвечаю я.

- Послушай, Бени,– говорит Че,– ты должен провести разведку по всему фронту и постараться определить расположение противника. Нам надо знать самое слабое место в их рядах и постараться ночью вырваться из окружения.
Мы должны прорваться любой ценой, сделать это надо ночью, но сначала необходимо хорошенько изучить расположение их войск и определить наименее укрепленный участок, на котором мы и будем действовать. Понимаешь?

- Понимаю, Фернандо.

Мы собрались, и он объяснил нашу задачу. В разведку ушли тремя парами.
Мы с Пачо отправились в правое ущелье, Анисето и Дарио – в среднее, а
Урбано и Ньято – в левое.

Че вернулся к оставшейся группе. Их было десять, он – одиннадцатый. На перекрестке трех ущелий он решил сделать привал. Мы с Пачо прошли метров пятьсот, как вдруг вдали, на верху склона, увидели очертания человеческой фигуры. Было еще очень рано. Поэтому сначала, увидев, что какой-то человек встал и пошел к вершине горы, мы решили, что это крестьянин, направляющийся в Пукара, ближайшую деревню. Мало-помалу вся гора заполнилась людьми. Мы плохо различали их в утренних сумерках, но и так было ясно, что все они не могут быть крестьянами, идущими в Пукара. Это была целая колонна солдат.
Они расположились полукругом на вершине склона. Удачно расположились, ничего не скажешь. Видно, их командиры знают, что делают.

Мы вернулись приблизительно через час с сообщением, что, во-первых, вся местность оцеплена солдатами; во-вторых, ущелье, которое мы обследовали, резко углубляется, спуски сложные, склоны крутые, в конце ущелья – высохший водопад. Наверху находится ранчо, но людей не видно, солдат тоже. Центральное и левое ущелья тесно сходятся. Вся вершина занята правительственными войсками. Че немедленно посылает связных к двум разведгруппам с приказом вернуться. Через некоторое время мы снова собираемся вместе, все семнадцать. Че предлагает спрятаться где-нибудь и спокойно дождаться ночи, когда можно будет попытаться прорвать окружение.
Днем решаем отсидеться в самом глубоком ущелье Юро, которое обследовали мы с Пачо. На месте слияния ущелий Че организовал засаду из четырех человек:
Антонио, Пачо, Артуро и Вилли. Мы расположились в ущелье Юро метрах в пятидесяти от них.

В 8 часов утра Че приказывает мне подняться по правому склону, спрятаться там и в течение дня вести наблюдение за перемещениями противника.

Я дежурил на наблюдательном пункте, как вдруг заметил странное перемещение в лагере противника. До этого солдаты были заняты оборудованием лагеря. Теперь же они осторожно двигались по направлению и нам. Я тотчас же в полный голос сообщил об этом Че. Солдаты были еще на таком расстоянии, что не могли слышать нас, а Че, как я говорил, находился метрах в пятнадцати от нас. Он спросил, в каком направлении они перемещаются, и я ответил, что они со всех сторон двигаются к нам. Это сообщение не встревожило Че. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Мы знали, что он умеет сохранять спокойствие даже в самые критические моменты. Когда солдаты приблизились на расстояние трехсот метров, я снова сообщил: "Они подходят,
Фернандо”. Он знаком показал, чтобы я продолжал наблюдать. Я неподвижно следил за тем, как противник заходит справа, окружая нас. Около 11, стараясь говорить как можно тише, я передал Че, что солдаты уже находятся метрах в ста и теперь могут меня услышать.

Никогда не забуду, как росло наше напряжение. Наше состояние легко было понять. Мы видели, как цепи солдат с убийственной медлительностью, естественной для людей, прекрасно осведомленных о нашем расположении и понимающих, что столкновение неизбежно, приближаются к нам. А мы занимаем позицию, во всех отношениях невыгодную для ведения боя.

Соотношение сил просто чудовищное: приблизительно три тысячи солдат против семнадцати человек, из которых Помбо, Пачо и я ранены; у Паблито сломана нога; Чино, Эустакио и еще двое боливийцев, врач и сам Че больны.
Все, ну решительно все против нас. Мы уже едва осмеливаемся дышать.

Я смотрю на Че и вижу, что, несмотря ни на что, он совершенно спокоен.
Он отдает мне приказ – последний приказ, и вижу я его тоже в последний раз.
На его лице не заметно ни тени волнения. Он говорит обычным голосом, с расстановкой, необычайно спокойно. По крайней мере, мне так показалось тогда, в те незабываемые минуты. Он сказал, что все в порядке, что я должен любой ценой удержаться на своей позиции и первым не стрелять, отвечать только на огонь противника. Я знал, что Че спокоен: опытный партизан никогда не думает о смерти. Думать о смерти, значит думать о поражении, а партизан не имеет права думать о поражении. Ни в Сьерре, ни в Лас-Вильясе, ни в одном бою мне ни разу не приходила в голову мысль о том, что меня убьют. Наоборот, я всегда знал, что убивать буду я. Буду стрелять и уничтожать врага.

Принято считать, что бой начался в час дня. Мы с Инти, следя за временем перемещения противника, то и дело посматривали на часы. Последний раз я взглянул на них, когда стрелки показывали 11.30 утра. Именно в этот момент я услышал, как солдаты закричали: "Они в этом ущелье!”

Мы спрятались за дерево: я стоял впереди, Инти прислонился к дереву, а
Дарио устроился между ног, моих и Инти. Мы приготовились к бою. Земля вдруг задрожала, как будто тысячи разъяренных диких зверей сорвались с места и несутся на нас. Солдаты открыли плотный огонь по тому месту, где находился
Че с товарищами. Рвущиеся гранаты, оглушительный треск пулеметов, несмолкаемый грохот ружейных залпов и минометных выстрелов,– вся эта лавина смерти обрушилась на то место, где мы оставили Че, метрах в двадцати пяти – тридцати от нас. Вдруг какой-то солдат крикнул: "Одного убили!” Я обернулся и увидел, что это Анисето. Я приставляю карабин М-2 к левому плечу (правое
– раненое) и беру на прицел капитана, командующего силами противника. Надо выполнять приказ Че, раз они обнаружили отряд. И убили Анисето...

Стреляю и убиваю капитана. Он падает перед своими солдатами, что вызывает их откровенное удивление, так как со дна ущелья, по которому они стреляли, трудно вести прицельный огонь. Я и дальше придерживаюсь этой тактики: замечаю, кто принимает командование вместо капитана, убиваю его, и это вносит замешательство – потеряв командира, солдаты начинают стрелять беспорядочно. Это было невероятно. Солдат за солдатом падал после моего очередного выстрела, а противник никак не мог сообразить, что стреляют с противоположного склона, а не со дна ущелья. Убитые солдаты скатывались со склона на дно ущелья. Как всегда, я стрелял по корпусу, чтобы уж наверняка.
Но два или три раза мне пришлось выстрелить вторично.

Бой в ущелье Юро запомнился мне как самый кровопролитный из всех партизанских боев, в которых мне приходилось участвовать как на Кубе, так и в других местах. Неравенство сил было громадным: против нас бросили пять батальонов солдат, отряды рейнджеров. Впоследствии станет известно, как наши товарищи, закаленные в десятках боев, плечом к плечу с другими бойцами, на протяжении одиннадцати месяцев демонстрировавшими свою выдержку, сражались, как это умеют делать только люди, борющиеся за правое дело. Так и должен был сражаться интернациональный отряд, сформированный и руководимый Че.

Условия местности мешали нам больше, чем численное превосходство противника, не говоря уже о перенесенных лишениях, голоде, жажде, постоянном недосыпании, отсутствии белковой пищи, одежды, медикаментов для больных и раненых. В тот момент только девять из семнадцати были по- настоящему боеспособны.

В этот момент я сделал неосторожное движение и обнаружил себя. Меня заметил солдат и дал автоматную очередь. Пуля попала в один из магазинов — уже пустой,— висевших у меня на поясе, и вошла в пах, но не глубоко. Это была пуля, выпущенная из карабина М-2. Так, с двумя пулями—этой и другой, полученной при ранении 26 сентября и застрявшей в шейной области, я прошагал тысячи километров по земле Боливии, и извлекли их только на Кубе.
В это время офицер, командовавший солдатами, безуспешно пытался связаться с вышестоящим начальством. Лейтенант так кричал в аппарат, что мы услышали имя полковника. Он просил разрешения оставить занимаемую позицию, так как, по его словам, кругом партизаны, и он несет большие потери. Где-то между
17.30 и 18.00 лейтенант получил, наконец, приказ отступать и так поспешно убрался, что даже не удосужился вынести со дна ущелья убитых и раненных мною солдат, бросив их умирать.

Когда мы увидели, что противник отступает, нас захлестнула безудержная радость. Мы прорвали кольцо окружения, как того хотел Че.

"Идемте, идемте к Че”,– сказал я Инти и Дарио. И втроем мы стали быстро спускаться, чтобы сообщить эту новость. Мы представляли, как все обрадуются... Но вместо радости встречи нам пришлось пережить самое жестокое потрясение.

На дне ущелья лежали изуродованные до неузнаваемости тела наших дорогих товарищей Антонио, Пачо, Артуро и Анисето. Ни Че, ни других товарищей не было. Что с ними случилось? Мы стояли с опущенными головами, глядя на печальную картину, раздавленные собственным бессилием. Все было напрасно. Я никак не мог прийти в себя, подавить боль и растерянность, вызванные гибелью четырех товарищей и исчезновением остальных. Вдруг слышу, кто-то стонет. Бегу туда, откуда доносится стон. Может быть, это наши и их еще можно спасти...

И что же вижу? Это раненные мною солдаты. Они лежали в нескольких метрах от наших товарищей. Первое, что мне приходит в голову, – отомстить.
Отомстить за друзей. Перестрелять их... Но я не смог. Этого не понять тем, кто воюет не за свой народ, а за деньги или просто из желания убивать. Я не смог, я пожалел их.

Мы вспомнили, что на случай, если рассеемся во время боя, Че назначил нам место встречи. Это было довольно далеко, на берегах реки Санта-Элена.
Местечко называлось Наранхаль.

9 октября

На рассвете мы подошли к деревне Ла-Игера. До нее было метров 400. Мы быстро спрятались в зарослях кустарника, как прячутся в свои норы звери. Но наше убежище было не очень надежным. Мы стали наблюдать за тем, что происходило в деревне. Здесь было много военных, а это означало, что в деревне размещается штаб противника. Это предположение подтвердилось, когда над нами пролетели вертолеты и сели в Ла-Игере. Мы считали, что Че уже в
Наранхале, ждет нас... Нам и в голову не могло прийти, что он арестован и теперь находится в этой самой деревне. Если бы мы это знали, мы бы попытались освободить его или умерли бы вместе с ним. Но мы допустить этого не могли.

Из нашего укрытия мы видели, как солдаты вытащили несколько трупов. Мы решили, что это тела наших геройски погибших товарищей – Антонио, Анисето,
Артуро и Пачо – и восьмерых убитых мною солдат, которых они бросили умирать, не оказав медицинской помощи. Значит, думал я про себя, они все- таки вернулись за своими убитыми.

Как мы ни хотели поскорей добраться до Наранхаля, было бы безумием пускаться в путь средь бела дня, когда нас могли обнаружить и с вертолетов, и из Ла-Игеры. Так что весь день 9 октября мы были вынуждены просидеть в укрытии, спрятавшись в траве.

У меня был небольшой транзистор Коко, который он подарил мне перед смертью. Около 10 утра я предложил послушать и узнать последние новости. Я включил транзистор на минимальную громкость, и мы все склонились над ним.
Поймали какую-то радиостанцию. Передавали приметы Че: имя, особенности телосложения, обут в абаки, цвет носков, описание. И тут мы все поняли. Все радиостанции передавали одну и ту же страшную новость о том, что партизанский командир Рамон, легендарный майор Эрнесто Че Гевара погиб в бою в ущелье Юро.

Посмотрев на радио, я вдруг понял, что плачу. Я отрываю взгляд от транзистора, смотрю на своих товарищей и вижу, что они тоже плачут. Плачут все, и тогда я понимаю, что как я ни старался отогнать от себя эту чудовищную мысль, она оказалась правдой: они убили Че.

На сердце у меня вдруг стало спокойно, боль утихла. Откуда взялось это спокойствие? Оно родилось из той непреложной прекрасной истины, что Че дорог и принадлежит всем людям, всем народам, а не только кубинцам. Поэтому мы не чувствуем национальных различий, поэтому боливийцы оплакивают Че вместе с нами, его братьями по оружию, воевавшими в Сьерра-Маэстре; И для них Че был и остается командиром, товарищем, дорогим другом, потеря которого щемящей болью отозвалась в каждом сердце и заставляет плакать всех.

Мы уже не чувствовали ни усталости, ни голода, ни жажды, не хотелось спать, ничего не хотелось.

Приложение 1

Скорбь миллионов

Отрывки из речи Первого секретаря ЦК Коммунистической партии Кубы,
Премьер-министра Революционного правительства майора Фиделя Кастро Рус па траурном заседании, посвященном памяти майора Эрнесто Че Гевары. Площадь
Революции, 18 октября 1967 года, "Год Героического Вьетнама”.

Товарищи революционеры!

Мы познакомились с Че в июле или августе 1955 года. Как пишет в своих очерках сам Гевара, в один день он стал будущим участником экспедиции
"Гранмы”. Однако в то время у этой экспедиции не было ни корабля, ни оружия, ни войска. Обстоятельства сложились так, что Че Гевара вместе с
Раулем оказались первыми в списке экипажа "Гранмы”.

С тех пор прошло двенадцать лет. Это были годы борьбы, годы исторических событий. За эти годы смерть унесла много драгоценных и незаменимых жизней. Но одновременно в эти годы появились замечательные деятели нашей революции этого периода; между революционными борцами и народом выковались отношения любви и дружбы, которые трудно передать словами.

И сегодня мы все собрались здесь, чтобы как-то выразить эти чувства по отношению к тому, кто был самым близким, самым любимым, достойным самого большого восхищения и, несомненно, самым выдающимся из наших товарищей по революции. Мы хотим выразить эти чувства ему и героям, сражавшимся и павшим вместе с ним в бою, героям интернациональной армии, вписавшим в историю славную и незабываемую страницу.

Он был полон глубокой ненависти и презрения к империализму и не только потому, что он обладал высоко развитым политическим сознанием, но и потому, что не так давно, будучи в Гватемале, имел возможность стать свидетелем преступной империалистической агрессии, когда военные наемники задушили революцию в этой стране.

MENU

Рейтинг@Mail.ru